Search
2 июля 2022
  • :
  • :

Открыта конструкция мельницы счастья

9 дней назад ушёл замечательный человек, талантливый сценарист Виктор Мережко. Все вспоминали знаменитые фильмы; „Полёты во сне и наяву“, „Родня“… но, кажется, никто не вспомнил его пьесы. Это понятно; успешный фильм смотрят десятки миллионов, а удачный спектакль - хорошо если 10 тысяч.

41 год назад (в 1981-м, в апофеоз Брежневского застоя) я смотрел в театре Клайпеды невероятно смешной спектакль по пьесе Мережко. В ту же ночь в гостинице написал рецензию. Для советских газет она явно не годилась: слишком откровенная насмешка над советскими святынями пропаганды; дурацкие встречные планы, обещания коммунизма; „Всем всё по потребностям к 1980 году“.

Автор рецензии тоже никуда не годился. Я был безработным; всё образование - средняя школа; ни в какой редакции не числился; в любую минуту мог угодить под суд за тунеядство.

Но жизнь в СССР была устроена не совсем так строго, как о ней рассказывают нынешние пропагандисты. Всюду были друзья-единомышленники, а в железном порядке были дырки.

В Литве выходили газеты не только на русском и литовском, за которыми власть строго присматривала, но и на польском, ибо поляков в Литве было много. И вот статью московского автора литовская подруга польского происхождения переводит на польский, и текст немедленно выходит в „Czerwony Sztandar“ - в „Красном знамени“.

Смерть Мережко заставила вспомнить эту историю. Перед вами та самая рецензия на „Пролетарскую мельницу счастья“ - тем более забавная, что над шапкой советско-литовско-польской газеты, прямо над „Красным знаменем“ была ещё коммунистическая кипа, обязательная для всех газет; „Пролетарии всех стран, соединяйтесь“.

Для молодых читателей справка; „комбед“ - это не ком, не куча коммунистических бед, а комитет бедноты -рганизация для выявления и уничтожения кулаков, грабежа и делёжки их имущества.

Мережко не устарел, сейчас вы это сами увидите - ведь мы всё ещё строим мельницу счастья.

Открыта конструкция мельницы счастья

У этой матрёшки открываются двери, окошки и чердак. Фото; Драматический театр Клайпеды

Господа, если к правде святой
Мир дорогу найти не умеет,
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой!

Беранже.

„Пролетарская мельница счастья“ - уже из одного только названия видно, какую странную пьесу написал Виктор Мережко, какой странный спектакль поставил Povilas Gaidys. Ведь „пролетарское“ - это что-то сегодняшнее, актуальное, политико-экономическо-социальное. А „мельница счастья“? Это ж типичный сказочный образ, славянский вариант греко-римского рога изобилия, рога Фортуны.

Политика и сказка - две вещи несовместные. Как, зачем, да и можно ли их соединить? Оказывается, можно, и есть зачем.

Действие происходит в русской деревне 1920-х годов. Коммуны, комбеды, разруха, классовая борьба… Уместен ли в устах современного автора первозданный пафос, некий ура-патриотизм, когда речь идёт о тех жестоких, теперь уже легендарных временах? Одно дело - взгляд из гущи событий или работа по их горячим следам. Другое - дистанция более чем в полвека. С такой дистанции писалась „Война и мир“, да и на наших глазах минуло 30-40 лет после начала Великой Отечественной, прежде чем появились такие военные произведения, как, скажем, книги Василя Быкова - не только гораздо более сильные, чем военная проза 1940-1950-х годов, но и вообще невозможные в то время.

„Лицом к лицу лица не увидать“. Только на расстоянии можно увидеть целостную картину, а не отдельные её фрагменты. Когда же дистанция измеряется не километрами, а десятилетиями, то мы не только получаем возможность охватить взглядом всю панораму, но и успеваем стать немного мудрее. Не настолько, конечно, чтоб не совершать всё тех же ошибок в настоящем, но вполне достаточно, чтобы понять ошибки прошлые. С пониманием приходит ирония, столь присущая мудрости вообще.

Открыта конструкция мельницы счастья

Фото; Александр Корнющенко

Вот почему пьеса и спектакль закономерно ироничны. Более того, нам стоило бы считать странной не „Пролетарскую мельницу счастья“, а те современные пьесы о революции или коллективизации, где - искренне или нет - пытаются копировать бескомпромиссные агрессивные интонации „Поднятой целины“.

Итак, в реальной русской деревне 1920-х годов появляется будёновец Стёпка - парень, уверяющий, что может построить мельницу счастья. А тогда - всего будет вдоволь, у всех появится всё желаемое.

Верит ли в это он сам? Не имеет значения! Важно, что поверили другие. Поверил председатель комбеда, выделил сарай, дал охрану. А как только появилась охрана - поверили и все остальные; не станут же охранять чепуху. Раз охрана, тайна, значит - важное!

Стёпке отступать некуда. Он вынужден продолжать комедию, по возможности оттягивая развязку. Председатель же тем временем реквизирует для мельницы счастья все колёса, какие только есть в деревне. Все телеги остаются без колёс, но ничего не поделаешь: надо идти на временные жертвы ради светлой цели, ради мельницы счастья, которая „будет работать без керосина, без лошади -дним воздухом!“

Смешно и грустно смотреть, как люди жертвуют всем ради „воздуха“.

Колёса собраны. Стёпка уверяет, что теперь нужны цепи, „все цепи, какие только есть: без них дело скиснет!“ И местный богатей, поверивший, как и все, в пролетарскую мельницу счастья, скупает цепи, чтобы, став монополистом, диктовать свои условия при распределении будущих благ - будущего „счастья из воздуха“.

На общем собрании дело дошло уже до составления списков; кому и что необходимо. Могущество мельницы беспредельно; нужна изба? - будет изба! лошадь? - пожалуйста! жену? - можно и жену…

Открыта конструкция мельницы счастья

Любомирас Лауцявичюс и Кестутис Мацияускас. Фото; Драматический театр Клайпеды

Мережко перепутал сказку и реальность. Деревня - реальность, а Стёпка - тот самый Иванушка-дурачок, которому ничего не стоит „пойти туда - не знаю куда, принести то - не знаю что“. Впрочем, автор ли виноват в путанице? Разве все мы живём в полностью реальном мире? Разве не сказка некоторые обязательства, встречные планы и тому подобное? Разве и сегодня мы не жертвуем миллионы на строительство очередной потёмкинской деревни, очередной „мельницы счастья“?

Блестящее сценическое решение нашли для всех этих мыслей режиссёр Gaidys и художник Mazuras. Реальная русская деревня? - что же может быть реальней навозных куч? Сказочность? да ещё русская, да ещё в такой пьесе? И вот посреди невзрачных куч встала огромная яркая матрёшка.

Ничего лучше матрёшки, думаю, найти было невозможно; так много смысловой нагрузки принесла она на сцену. Во-первых, кукла - это уже игра, уже театр, уже сказка. Далее, матрёшка во всём мире - символ России, причём России исконной, деревенской (хоть и продаётся этот символ в больших магазинах больших городов).

А в этом спектакле матрёшка означала не только сказочную антитезу реальности, не только красоту мечты посреди неприглядного быта. Матрёшка ведь пуста! Это, быть может, самая философская из всех игрушек. Раскрываешь одну - там другая, раскрываешь другую - там третья… точь-в-точь как доискиваемся мы ответов на мучительные вопросы, срывая пелёны лжи, пробиваясь к правде… И как же бывает поражён иностранец, впервые столкнувшийся с матрёшкой уже взрослым, когда он, разъяв последнюю, обнаруживает, что в такое количество красиво раскрашенных одёжек был упакован крошечный кусочек пустоты. Воздуха. Не тот ли это воздух, на котором должна работать мельница Стёпки.

В этой-то матрёшке, в этой яркой материальной форме, столь откровенно демонстрирующей полное отсутствие всякого материального содержания (при избытке идей!), в этой-то пустой огромной кукле трудится Стёпка; она же обозначает то комбед, то избу крестьянина… Её же, эту пустышку, охраняют три мужика, они - яркий пример того, как режиссёр свободно совмещает реальность и миф; охрана одета в сермяжные портки и рубахи, вооружена простыми кольями - мужики как мужики. Но вот они встали перед охраняемым объектом, пристально вгляделись в даль, приняв соответствующие позы, и - зал расхохотался, потому что все вдруг увидели пародию на знаменитую картину „Богатыри“ Васнецова.

Открыта конструкция мельницы счастья

В таком жанре, как притча или, точнее, лубок, для тонкой психологической актёрской игры нет места. Но многим исполнителям удалось сделать своих героев точными, запоминающимися и удивительно объёмными. Таков растерянный интеллигент-учитель, который должен немедленно - научно и совершенно честно! -тветить: может ли мельница счастья „работать воздухом“? Только вот честный научный ответ обязательно должен быть таким, какой угоден сердитому и, надо добавить, вооружённому председателю комбеда. В другой раз бедный учитель будет судорожно искать „честный научный ответ“ на вопрос: скиснет мельница счастья без цепей или не скиснет? Сам председатель - Laucewiczius нашёл поразительную интонацию для своих сложных монологов. Он произносит зажигательные, хотя и несколько неуклюжие речи о будущей жизни, о счастье, о „текущем моменте“, и невозможно уловить: серьёзен он или ироничен? обращается он к зрителям или к односельчанам? Образ раздваивается: председатель комбеда серьёзен с мужиками, а Laucewiczius - саркастичен с публикой.

…В финале вера в счастье „из воздуха“ уже настолько сильна, что она материализуется в несчастье. Стёпку убивают враги, чтобы бедноте не досталась мельница счастья. И - парадоксальный факт - это убийство, наверное, единственная возможность пустить мельницу в ход. Да-да, несуществующая мельница заработала! Гибель Стёпки председатель скрывает от деревни. Он говорит, что Стёпка просто ушёл, ушёл в другое место, и там скоро достроит пролетарскую мельницу счастья. А пока… пока надо работать, надо работать, надо работать.

На опустевшей сцене распахнутая настежь матрёшка. Она демонстрирует нам свою абсолютную пустоту, как бы говоря: не верьте в утопии - к добру это не приведёт и не накормит.




Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Перейти к верхней панели